они

В голове Ви было непривычно тихо, и это пугало сильнее, чем если бы там выл хор демонов или Адам Смэшер декламировал стихи. Обычно Джонни Сильверхенд напоминал занозу в мозгу, которая постоянно чешется, язвит и требует немедленно сжечь какой-нибудь корпоративный небоскреб. Но сегодня Джонни чиллил.

Ви сидел на краю крыши в Кабуки, свесив ноги в бездну, заполненную неоновым туманом и гулом ночного города. Внизу копошились люди-муравьи, летали делюксовые делимейны, а над головой медленно проплывал рекламный щит, обещающий вечное блаженство в «Микоши».

Сильверхенд материализовался рядом. Он не стоял в своей привычной позе «я-сейчас-разнесу-этот-мир», а просто уселся на холодный бетон, опершись спиной о ржавую вентиляционную трубу. В его пальцах дымилась призрачная сигарета, дым от которой не пах табаком, но вызывал у Ви фантомное послевкусие горечи.

– Ты чего затих, рокербой? – спросил Ви, не оборачиваясь. – Даже не предложишь мне пойти и взорвать «Арасаку» прямо сейчас?

Джонни выпустил длинную струю дыма, которая растворилась в воздухе быстрее, чем настоящий смог Найт-Сити.

– Отвали, Ви. Сегодня выходной у всех, даже у мертвых террористов.

– Выходной? – Ви усмехнулся, чувствуя, как чип в основании черепа привычно пульсирует. – Не знал, что у цифровых конструктов есть профсоюз.

– Есть кое-что получше, – Джонни закинул руки за голову, прикрыв глаза своими вечными авиаторами. – Есть момент, когда город затыкается. Слышишь?

Ви прислушался. Гул машин, крики торговцев на рынке внизу, далекий вой сирен «Траумы» — всё это сливалось в единый белый шум. Но если настроить внутренний имплант слуха на определенную частоту, можно было поймать ритм. Ритм города, который не спит, но иногда замирает на вдохе.

– Это просто помехи, Джонни.

– Это не помехи, парень. Это джаз. Самый грязный, ломаный джаз в истории человечества.

Они просидели так несколько минут. Джонни выглядел до странного умиротворенным. В его облике не было той привычной ярости, которая обычно сочилась из каждого пикселя его проекции. Он просто смотрел на горизонт, где черное небо сливалось с огнями Норт-Оука.

– Знаешь, о чем я думаю? – вдруг спросил Джонни, не меняя позы.

– О том, что нам нужно больше взрывчатки?

– Нет. О том, что этот город — как старая пластинка. Поцарапанная, пыльная, прыгает на каждом втором такте. Но ты всё равно продолжаешь её слушать, потому что мелодия чертовски хороша.

Ви повернул голову и посмотрел на призрака.

– Ты философствуешь. Это плохой знак. Обычно после такого у меня начинаются провалы в памяти, а потом я просыпаюсь в мусорном баке в Пасифике.

Джонни хрипло рассмеялся.

– Расслабься. Я просто чиллю. Ты хоть понимаешь, как это — быть запертым в железной коробке пятьдесят лет? Там нет времени, нет пространства. Только бесконечный повтор твоих собственных ошибок. А здесь... здесь хотя бы ветер настоящий. Ну, почти.

– Ветер — это кулеры твоего процессора, – буркнул Ви, но в глубине души он понимал, о чем говорит Сильверхенд.

– Пусть так, – согласился Джонни. – Но посмотри на ту вывеску «Киви-Маро». Она мигает уже полчаса в ритме моего пульса. Если бы у меня был пульс.

– Ты следишь за вывеской? Серьезно?

– А чем мне еще заняться? Ты сегодня не вляпался ни в одну перестрелку, не нагрубил ни одному фиксеру. Ты даже дорогу переходил на зеленый, Ви. Ты стал скучным.

– Я просто пытаюсь прожить этот день без лишних дырок в теле, – Ви потянулся и достал из кармана помятую пачку сигарет.

Он чиркнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его лицо, отразившись в киберглазах. Джонни внимательно наблюдал за этим процессом.

– Дай затянуться, – попросил он.

Ви затянулся сам и выдохнул облако дыма прямо сквозь проекцию Джонни. Сильверхенд изобразил глубокий вдох, закрыв глаза от удовольствия.

– Почти почувствовал. Почти.

– Знаешь, – Ви облокотился на руки, – иногда мне кажется, что ты — это лучшее, что со мной случилось. И одновременно самое худшее.

– Это комплимент? – Джонни приподнял бровь.

– Это констатация факта. Без тебя я бы сдох еще в том отеле. С тобой я сдохну чуть позже, но зато с музыкой.

– Именно, парень. С музыкой.

Джонни поднялся на ноги и подошел к самому краю крыши. Он стоял там, балансируя на грани, и ветер развевал его виртуальные волосы.

– Смотри туда, – он указал металлической рукой в сторону Уотсона. – Видишь ту старую водонапорную башню?

– Ну, вижу.

– Там, в подвале, в восемьдесят восьмом мы репетировали первый альбом «Самурая». Там воняло плесенью и дешевым пивом, а Керри постоянно ныл, что его гитара расстраивается от влажности. Но тогда мы думали, что изменим мир.

– И как? Изменили?

Джонни обернулся, и на его лице промелькнула тень грусти, которую он тут же скрыл за саркастичной ухмылкой.

– Мы его развлекли. А мир... мир просто сожрал нас и попросил добавки. Но знаешь что? Это было весело.

– Ты скучаешь по ним? – тихо спросил Ви.

– По кому? По Керри? По Бестии? – Джонни пожал плечами. – Я вижу их твоими глазами. Керри стал старым капризным павлином, Бестия — королевой помойки. Время — та еще сука, Ви. Оно превращает революционеров в антиквариат.

– А ты? Ты застрял в янтаре.

– Ага. Вечно молодой, вечно злой. Идеальный экспонат для музея неудачников.

Джонни снова уселся рядом. Он выглядел так, будто действительно никуда не торопился. Впервые за долгое время между ними не было напряжения. Не было борьбы за контроль над телом, не было споров о том, кто из них больше заслуживает жизни. Был только город и два сознания в одной черепной коробке.

– Эй, Ви, – позвал Джонни через некоторое время.

– М-м?

– Помнишь ту девчонку из «Посмертия»? Ну, ту, с фиолетовыми волосами и имплантами вместо бровей?

– Которую ты пытался склеить, когда взял управление?

– Я не пытался, я склеил. Так вот, у неё в плеере играл старый блюз. Не корпоративная хрень, а настоящий дельта-блюз. Я до сих пор не могу выкинуть этот мотив из головы.

– И ты хочешь, чтобы я его нашел?

– Нет. Я хочу, чтобы ты просто посидел и послушал тишину вместе со мной. Без заказов, без звонков Вакако, без этой чертовой беготни. Просто... побудь здесь.

Ви кивнул. Он закрыл глаза, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается кожи. Он слышал свое сердцебиение, чувствовал легкую вибрацию чипа и ощущал присутствие Джонни — холодное, электрическое, но странным образом надежное.

– Знаешь, Джонни...

– Что?

– Если мы всё-таки дойдем до конца... если у нас получится...

– Не начинай, – перебил его Сильверхенд. – Никаких «если». Мы дойдем. И мы сделаем это так, что Найт-Сити еще долго будет икать при упоминании наших имен. Но не сегодня.

– Да. Не сегодня.

– Сегодня мы просто смотрим, как догорает этот ебаный день, – Джонни щелчком отправил невидимый окурок в полет. – И знаешь что, Ви?

– Что?

– У тебя неплохой вкус на сигареты. Хоть в чем-то я тебя воспитал.

Ви рассмеялся. Это был искренний смех, без горечи и надрыва. На мгновение ему показалось, что он не умирает, что нет никакой «Арасаки», нет тикающего таймера в голове. Есть только он, его воображаемый друг-террорист и бесконечные огни города, который никогда не спит, но иногда позволяет себе короткую передышку.

– Пойдем домой, Джонни. Завтра будет тяжелый день.

– Домой? – Джонни хмыкнул. – Ладно. Но по дороге заглянем в тот круглосуточный магазинчик. Мне нужно посмотреть, продают ли они еще те дурацкие начос.

– Ты же не можешь их съесть.

– Зато ты можешь. А я посмотрю на твое лицо, когда ты обожжешься соусом чили. Это и есть мой цифровой рай, Ви.

Они поднялись одновременно. Ви отряхнул штаны от пыли, а Джонни просто прошел сквозь парапет, на мгновение зависнув в воздухе, прежде чем шагнуть вслед за наемником к лестнице.

Найт-Сити продолжал гудеть, переливаться и убивать, но на этой конкретной крыше наступил мир. Ненадолго, всего на одну главу их общей, запутанной истории. Но этого было достаточно.

Джонни чиллил. А вместе с ним, впервые за долгое время, чиллил и весь мир.